Эдуард Шим
Мы с дедом Матвеем как-то задержались на охоте. Пришлось заночевать в лесу.
Приволокли сушняку, развели костёр. Я нарубил еловых лап, разложил на земле. И тепло есть, и постели готовы…
Хорошо бы ещё и поужинать, да вот беда – дичина есть, а посуды не прихватили.
Спасибо, – дед выручил.
Поискал на речном берегу, принёс ком глины. Вязкая такая, белая – почти гончарная.
Взял дед утку из сумки, отвернул ей голову, выпотрошил. А потом всю птицу, вместе с перьями, начал обмазывать глиной.
Получилась большая бутылка с тонкий горлышком.
Сунул дед бутылку в костёр, закидал углями.
– Ну, вот, – говорит, – жди. Скоро изжарится.
Сидим, ждём.
Жар на лицо давит, веки опускает. Деревья шумят над головой, качают ветками. Тени зыблются на стволах. Хорошо, спокойно…
И тут что-то запищало возле меня. Словно в свистульку дунули.
Обернулся – никого.
За два шага от костра – густая тьма. Дед сидит напротив, закрыл глаза и будто спит. Подрагивает у него во рту потухшая трубка, усы раздуваются.
Заснул – и не слышит! Неловко мне стало.
А тут опять как засвистит:
“Тю-тю-тю-у-у! Фью-ю-ю-у-у-у-у-уть!”
У меня – мурашки по спине. Приподнялся и ползу поближе к деду. А сзади опять:
“Тю-тю-фью-у-уть!”
Дед открыл глаза. Услышал? Нет, не услышал. Спокойно так потянулся к огню, говорит:
– Ну-ка, поглядим. Поспело жаркое!
Вытащил бутылку, расколол – жареной уткой запахло. Перья у ней к глине пристали, а мясо в собственном жиру сготовилось.
Улыбается дед.
– Видел? То-то… От моего способа три пользы. Первая – посуды не надо. Вторая – масла не требуется. Третья – ощипывать дичь не обязательно. И ещё…
Поглядел на меня, усами подвигал, вокруг глаз – морщинки.
– И ещё… не надо следить за жарким. Не пригорит оно. Сама утка об этом побеспокоится…
– Как так?!
– А вот как. Когда изжарится утка, в бутылке появится трещинка. Сквозь неё пойдёт пар и начнёт посвистывать, как вскипевшая вода в чайнике… Ты же слышал!
Ох, и стыдно мне стало!
Даже есть расхотелось.
Ничего себе – охотник. Жареной утки испугался.