Он родился под крышей цирка. Все голуби были дымчато-сизые, как небо в дождливую погоду, и только его мама была похожа среди них на ясное белое облачко. Сам он был ещё неуклюж и мал, с длинными ворсинками жёлтого пушка, но с крупным, покрытым нежной розовой кожицей клювом. У него ещё не было имени. Были мама и дом-гнездо, где он впервые услышал музыку.
Огромный серебристый колокол репродуктора, словно цветок дикого вьющегося растения, торчал под самой крышей, а между ним и карнизом примостилось уютное гнёздышко. Голубь не умел летать, он только слушал. Звуки тоненько доносились с деревьев, когда шелестела листва, еле улавливались в порывах ветра, в летней тёплой капели дождя и неистовым хором, громким и повторяющимся, как эхо, возникали в серебристом колоколе репродуктора.
Малыш слушал. Иногда под плавную мелодию пытался расправлять ещё не окрепшие крылья. А однажды раздалась такая песня: «Летите, голуби, летите!..»
И много-много голубей вдруг взвилось в небо. Они вылетали из окон, из подъездов, из ворот, их выпускали прямо на улице подростки, и только этот малыш обеспокоенно слушал мелодию, не зная, что ему делать.
«Летите, голуби, летите!..» – снова раздалось в репродукторе, и он вдруг вместе с другими юнцами, неумело замахав крыльями, взлетел… Взлетел – и упал на ступеньки цирка.
Здесь я и нашла его.
Он почувствовал себя в моей ладони, как в гнезде, а вскоре на пипетку, которой я закапывала ему корм, голубёнок стал смотреть, как на клюв мамы.
Шли дни. На прозрачных крылышках уже росли маховые перья, но он по-прежнему ловил капли из пипетки, не обращая внимания на рассыпанный рядом с ним корм. Я постукивала пальцем, подражая клюву. А он ждал пипетку.
«Кого же взять в учителя? – думала я. – Грача? Он боевой и слишком чёрный. Ворона любопытна…» С особым вниманием я приглядывалась к птенцам. И вот учитель найден – воробей. Но не один, а целая стайка. Брошу корочку хлеба или горсть зёрен – слетаются невелички. Схватит воробьиха зёрнышко – и тотчас его желторотому сынку, толстому и пискливому воробьишке, что скачет неустанно за ней.
Вот я и посадила голубя подле зерна. Первое время воробьи боялись его. Прыгают вокруг да около, а клевать боятся. Дня через два привыкли к соседу – и ну клевать! С ними голубёнок начал тоже поклёвывать. Так он стал взрослеть. Когда же совсем оперился, я заметила в его поведении странность: как услышит музыку, так начинает охорашиваться и кивать головкой. «Музыкальный голубь», – называли его теперь все.
Подрастёт Гулька и обязательно станет работать с морским львом. Я уже заранее вижу, как на большой мяч, расписанный художником под глобус, полетит уверенно белый голубь Гулька. Его вместе с земным шаром-мячом возьмёт на нос морской лев и понесёт бережно по арене цирка. Когда же весь зрительный зал зааплодирует и морской лев тоже вместе со всеми захлопает ластами, я обращусь к нему с вопросом: «Скажи, пожалуйста, кому же это ты аплодируешь? Себе?»
«Нет, – мотнёт головой морской лев. – Нет». И, нежно прикоснувшись к голубю, сделает вид, что целует Гульку.
Конечно! Он целует белого голубя – Гульку, так уверенно сидящего на земном шаре.