Рассказ Александра Сергеевича Баркова
За окном, разукрашенным белыми узорами, солнечное февральское утро. В комнате удивительно тихо, как часто бывает зимней порой, Внезапно тишину оборвал ребячий голос:
— Папа, скорей! Послушай, как зима звенит…
Я надеваю полушубок, нахлобучиваю на голову шапку-ушанку и иду за сыном на пустырь за железнодорожным полотном.
«Синь-синь-синь сиии…» — на черной сухой лебеде притаилась бурая птица с желтой звездочкой на груди — овсянка. Подергивает длинным хвостом и звенит: «Синь-синь-синь сиии…»
— Истосковалась овсянка по теплу! — говорю я сыну.— А знаешь, Сережа, знавал я одного печника в Загорске, Константина Павловича. Великий знаток он был птичьего пения. И жила в его доме овсянка. Редкая птица. По ночам пела! А песня у нее дробилась на три коленца: одно «с бубенцом» — громкое, веселое; Другое — потише, с раздумьем. Зато третье на особицу — протяжное, с томительно-грустной нежностью…
Послушаешь, бывало, певицу глухой зимой — на дворе мгла, сугробы по пояс, мороз,— и сразу на душе светло делается, слоено среди снегов нежданно-негаданно майский денек выпал.
Сережа встал поодаль, не шелохнется. А овсянка вызванивает на пустыре: «Синь-синь-синь сиии…» Оповещает округу: «Смотрите, смотрите! Весна сквозь снега тропку прокладывает! Я первой заметила!»
Сделали мы с сыном небольшой круг, побродили по лесу и свернули и дому.
Бело, пустынно кругом. По обочине можайской дороги выстроились могучие сосны. Плавно, словно лодка, плывут между ними сани. Гнедая прядет ушами, взбивает копытами рыхлый, пушистый снег.
В ложбинке на темных кустах татарника сидит стайка овсянок. Птицы нахохлились, слушают: не запоют ли вдали сладкую песню полозья…
Сани обогнули овраг, поравнялись с кустами, и овсянки разом встрепенулись. Лесник, что вез сено лосям, бросил им горсть овса. Радостно забили крыльями подорожники-овсянки, бросились наперегонки подбирать зерна.
Полакомились и снова на кусты — ждать на дороге доброго человека!