Рассказ Александра Сергеевича Баркова
В конце февраля отбушевала последняя вьюга и пошли робкие снега. Лес стоял нарядный. Ели покачивали мохнатыми ветками, роняли с макушек снеговые шапки. Безмолвие. Ни звука! Но вот тишину нарушила задорная песенка: «Цок-цок-цок… кле-кле-кле…»
Сережа повернулся в ту сторону, откуда донеслась птичья перекличка.
На вершине старой, разлапистой ели, увешанной шишками, пировала стайка ярких птиц — вишнево-красных, оранжевых, янтарных. Птицы лазили по веткам, обрывали толстыми клюзами шишки. А одна из них повисла на шишке вниз головой и ну раскачиваться из стороны в сторону, словно на качелях.
— Кувыркается, как обезьяна! — заметил Сережа.
— Обезьяна! — Я рассмеялся.— Клест это. Клюв у него изогнут, похож на щипцы.
— Почему?
— Таким клювом удобнее шишки лущить, выбирать из них крылатые семена. А знаешь, Серега, клесты единственные зимой, в лютую стужу, вьют гнезда, выводят птенцов…
— Ну?! Где же у них гнезда?
— Высоко на соснах, на елях. Гнездо у клеста большое, глубокое, с толстыми стенками. Донышко его выложено пухом и перьями, а сверху замаскировано пышной веткой. Найти его нелегко.
— А птенцы не мерзнут?
— На этот счет у клеста секрет есть. Самочка положит первое яичко и больше уже не слетит с гнезда до тех пор, пока птенцы не оперятся.
— Кто же ее кормит?
— Самец! И накормит, и снегом напоит прямо в гнезде. На редкость заботливый! А чтобы не скучно было, звонкой песенкой развеселит.
— А сейчас у клестов есть дети?
— Середина февраля — самое время! В январе шишки крепкие. Мороз их сковал. Птенцам справиться с ними трудно. А в марте солнышко пригреет, и шишки сами начнут раскрываться. Вот смекалистые клесты и подгадывают к первым весенним денькам птенцов на крыло ставить.
— Откуда ты знаешь?
— От деда Архипа! Как сейчас, помню, сидит дед в сарае. Мастерит клетку и говорит мне: «Есть такая пичуга, Андрей, «северный попугай» называется». Признаться, сперва я не больно поверил. «Скоро увидишь!»— пообещал дед. И верно, через неделю принес из леса янтарную птицу.
— Клест! — сказал дед.— Гимнаст и клоун. Мертвую петлю на жердочке делает. А в лесу зацепится за шишку и, точно попугай, вниз головой повиснет. Вот потому его и прозвали в народе «северным попугаем».
— Чем же его кормить? — поинтересовался Серега.
— Подсолнухами. Шишками. Слушай-ка дальше. Утром, когда мороз крепко щипал нос, я стремглав летел через дорогу в лес, забыв надеть полушубок. Набирал полные карманы шишек. За такие проделки мне частенько влетало от деда. Зато клест торжествовал! Хватал шишку клювом-щипцами, цепко зажимал в лапах-тисках и принимался бойко лущить. А потом цокал и распевал на всю избу свои песни.
— А как вы его назвали?
— Сейчас не припомню. А что ручной он был, это уж точно. Открою, бывало, дверку клетки, выпущу его в сад. А клест сядет невысоко на ветку яблони и поглядывает: не прихватил ли я, случаем, орешков кедровых. Стоило мне только положить в клетку лакомство, как «северный попугай» тотчас же спешил в свой дом.
— Значит, в клетке ему жилось хорошо! — заключил сын.
— Ясное дело. Купался клест в жестянке прямо на подоконнике. А потом взгромоздится, бывало, на настольную лампу. Весь мокрый, взъерошенный, и давай крылья вытягивать, чиститься, Вытирал я его специальной тряпочкой — птичьим полотенцем. Только дружбе нашей вскоре пришел конец. Повадился к нам ходить приблудный кот. Вот приметил он раз птицу, шмыгнул в дом и свалил клетку на пол. Клеста насмерть перепугал. С той поры он начал всего бояться: и громких шагов, и поднятой руки, даже моего голоса. Однажды я выпустил птицу на прогулку в сад. Клест взлетел на рябину, приосанился да и подался к лесу. Больше я уже «северного попугая» не видел.