Рассказ Александра Сергеевича Баркова
Снег начал идти с утра и шел беспрестанно: то гуще, то реже. Я люблю смотреть на робкое падение снега. Выйдешь на крыльцо и глаз оторвать не можешь от бескрайнего снежного движения.
К обеду снегопад прекратился, я надел лыжи и побежал к своему другу Андрею Бугрову в село Покровское. Проселочная дорога шла через поле, через Дарьин увал. Издали я увидел кусты репейника. Темные, сухие, невзрачные, они казались сиротливыми и жалкими среди ослепительной белизны снега. А теперь, приближаясь к ним, я поразился: сухой репейник расцвел и полыхал то красным, то желтым.
Невзначай я взмахнул палкой, и… зимний цветок разом осыпался. Лепестки ожили, встрепенулись и… полетели. Увал наполнила звонкая, переливчатая трель. Пели щеглы. Невольно я залюбовался птицей, одиноко усевшейся на голую ветку лещины.
Щегол был грациозен, ярок. Щеки белые. Крылья черные с желтой искрой. Спинка темно-коричневая. Хвост черный. «Недаром,— подумал я,— нарядно одетого человеке щеголем называют».
Из всех живших в моем доме щеглов мне запомнился один крупный красноголовый певец. Стоило только поставить на проигрыватель старую пластинку «Фиалки под дождем», как он тут же принимался звонко подпевать в такт музыке. Мой отец прозвал его в шутку Карузо.
Однажды в апреле друг принес мне канарейку и уговорил посадить ее к щеглу. Вначале гордый Карузо не хотел признавать зеленокрылую незнакомку и начал гонять ее по клетке. А затем, спустя несколько дней смирился и даже полюбил ее. Верна оказалась пословица: от ненависти до любви только один шаг. Я прикрепил в уголке клетки гнездо, и канарейка принялась таскать в него вату и нитки. А спустя две недели отложила четыре яйца, из которых вывелись птенцы.
Пернатые родители кормили их рубленым куриным яйцом, булкой, размоченной в молоке, и тертой морковью. Птенцы удались на славу! Оперением в отца, только немного бледнее, а песней — особенной: звонкий, канареечный залив с щеглиным росчерком: «Пьюи-пьюи-иглик…»
Я оставил себе одного птенца, а остальных раздал друзьям.
Суровой зимой, когда за окнами выла и хороводила пурга, свистел ветер, мы с наслаждением слушали песни сына «прославленного Карузо».