Верстах в четырех-пяти от нашей деревни, в глухом лесу, у самой подошвы большой горы, был некогда родничок. Выбился из-под давным-давно истлевшего выворотня, продолбил в белом чистом песке округлую лунку и работал себе годами. Весной даже журчал, переливаясь через край ямки. Маленький, он и зимой не сдавался: сугроб над ним всегда парил, оседая над самым горлом ручьевины.
Но лучше всего было любоваться им поздним летом. Намаешься, бегаючи за грибами, — и к знакомому родничку! Валежинка-скамейка, тишина, прохлада, на суку висит берестяной черпак — пей животворную холодную воду, не оторвешься. Кружится в хрустальном озерке первый палый березовый лист, со дна подымаются пузырьки — родник трудится. Посидишь, поразмышляешь (без дум не обойдешься — такое место) и уходишь, словно заново родился.
Да вот беда, с годами стал усыхать родник. Навестишь раз — вроде меньше стал. Еще через год — и через край не бежит, колыхается лениво на одном месте. А года два назад пришел — нет ручейка и в помине. Песчаная сухая ямка, гнилой лист, какие-то букашки ползают, запах нехороший. Сиротливо висит на елке съежившийся, потемневший, весь в трещинах старый берестяной черпачок. А воды — ни капли.
Специалисты запросто растолкуют причины напасти: лес на горе вырубили, весной вода скатывается по склону без задержки. Вот и вся недолга!
Пусть так, даже наверняка так. И пусть, как утверждают лесоводы, через некоторое время все равно где-нибудь пробьется вода, лишь наберет силу молодая лесная поросль на горе. Но это будет уже не мой родник — совсем другой!
А мой — засох. И для себя, для души, я знаю отчего: родник не смог содержать себя в чистоте, перестал работать. И умер.